Лариса оторвалась от макета и стала разглядывать Надьку, грустно покусывавшую печенье, крошки которого сыпались на клавиатуру. Надька сегодня явно страдала от недостатка внимания и пыталась привлечь его внешностью — на ней был позвякивающий при малейшем движении браслет из трех колец, длинные висячие серьги и бусы с бусинами размером в ягоду крыжовника. И макияж, конечно, под стать.

На мужчин ее ухищрения, кажется, не действовали, но вот женщины во всем офисе Курпаеву сразу замечали, и бросали взгляды, одновременно сочувственные и ядовитые, — слухи о ее безмужней беременности и провале операции по удержанию мужика с помощью ребенка разлетелись по офису, как пух одуванчика под сильным ветром.

— Курпаева, хватит жрать, — ругнула ее Лариса. — Для тебя скоро двойную дверь надо будет делать.

— Ой, правда, что ли? — Надька сразу опустила руку с печеньем на черную юбку. Из ее рта выпал кусок печенья, она подхватила его ладонью и сунула назад. — Блин, почему всегда самый вкусный кусочек выпадает?

Лариса вздохнула. Ей не хватало прежней Надьки, такой, с которой было весело курить, слушая ее сочные поругивания всех и вся. Но кроме этого ей было неприятно иметь теперь в ее лице вечное напоминание о беременности и детях, и еще напоминание о той ночи, когда она отвозила соседку в гинекологию. Беременная Надька отвлекала ее одним своим присутствием от работы, от полезных мыслей, от жизни вообще.

— Ну нет, конечно, — ответила Лариса, устыдившись своей неприязни к Надьке, растерянной, как щенок, не понимающий, за что его ругают. — Пока терпимо.

— Ой, я не могу остановиться. Другим хоть токсикоз мешает жрать, а у меня постоянный жор. Даже ночью встаю. А вчера, представляешь, пошла в туалет, и у меня там...

Дизайнер Лешка, сидевший перед Курпаевой, поерзал на стуле, демонстративно кашлянул: «Девочки, ничего, что я тут сижу?».

— Да ладно тебе, Лешка. Ты ж свой, — Курпаева опять вгрызлась в печенье. — Ты ж даже знаешь, какие трусы на нас надеты.

Лешка повернулся к ней с приоткрытым для ответа ртом, но тут в комнату влетел Артур, перекинул галстук со спины на грудь.

— Что я, как ни приду, вы все про трусы какие-то разговариваете? Здесь вообще кто-нибудь работает?

Они рассмеялись — сегодня начальник благодушничал, шутил.

— Ларис, пойдем ко мне. Разговор есть.

Он прошел к себе в кабинет, Лариса вошла следом, села сразу в пружинящее кресло перед его столом и раскрыла еженедельник.

— В общем, — он тоже сел, растянул узел галстука. — Фу, опять жара... В общем, можно поехать в московский офис на тренинг по маркетингу. Хочешь?

Лариса прищурилась, пытаясь определить, какие подводные камни таит в себе это предложение, что Артур попросит у нее за него. Ведь не зря же он предлагает поездку на семинар именно ей, хотя может предложить любому из их отдела. А может, он всем и предложил, а теперь выбирает?

— А когда?

— В ноябре... — Он раздвинул стопку бумаг на столе, вытащил одну. — Вот. С двадцатого по двадцать пятое.

— Наверное... Хотела бы.

— Тогда мне твои документы нужны будут. Паспорт там и так далее. Чтобы сразу им сказать, кто от нашего завода будет. — Он взял ручку, защелкал ею. — Что у нас со справочником?

Она принялась подробно пересказывать ему последние события. Он слушал нетерпеливо, все поглядывал на свои бумаги, и она быстро закруглилась, встала.

— Слушай, — окликнул он ее на пороге. — У тебя, кажется, муж аэрографией занимается?

— Да.

— Можешь мне устроить со скидочкой? Процентов сто?

«А вот и подводные камни, — едва заметно качнула Лариса головой. — Предсказуемый ты, Артурка, так я и знала, что ты меняться на что-то захочешь».

— Я поговорю с ним, — она улыбнулась. — Думаю, что получится.

Она вернулась к своему столу, и Надька сообщила, что ей только что звонили с вахты, сказали, что ее внизу ждет какой-то мужчина.

— Какой еще мужчина? — Лариса свела в недоумении брови.

— Понятия не имею. Иди посмотри, потом нам расскажешь.

Лариса спустилась вниз по серой лестнице, влажной от тряпки уборщицы, и заинтересованно выглянула на улицу через стекло будки охранника. Ее интерес угас, едва она увидела за клумбой на парковке Егора.

— Ты чего? Что-то случилось? — спросила она, подходя к нему.

— Нет. Почему? — Он потянулся к ней, поцеловал ее в щеку. — Я привез тебе хурмы.

Лариса прищурилась, отклонила голову назад: «Хурмы?».

Такая заботливость вызывала подозрения, он не всегда делал даже то, о чем она его просила.

— Да я просто проезжал тут рядом, вспомнил, что ты хотела вчера хурмы. Как у тебя дела?

— Отлично. Артур предлагает мне поехать в Москву на семинар.

— Семинар? — теперь прищурился Егор.

— Ладно, дома расскажу, — ответила она, подумав, что не знает еще, как преподнести ему просьбу о бесплатной аэрографии для начальника. — Ты поздно будешь?

— Не знаю. Мне еще в пару мест заехать надо. — Он достал с заднего сидения пакет с хурмой. Один плод тут же лопнул, расплылся по целлофану оранжевой мякотью. — А, черт, не довез таки...

Сзади хлопнула дверь проходной, Лариса обернулась и увидела на пороге Курпаеву, прикрывающую глаза от солнца козырьком ладони и щурящуюся в направлении стоянки. Вот же не вытерпела, любопытная какая. Все посмотреть ей надо.

— Егор, я к маме вечером заеду, она уже второй день просит. Все, я пошла работать. Спасибо.

Она поцеловала его и пошла к проходной.

— Это Егор, да? Что-то я не разглядела ничего, — спросила Надька.

— Да.

Лариса все думала, зачем приезжал Егор, пыталась припомнить, не было ли в его поведении последних дней других странностей.

— Хороший какой мужик, — вздохнула Курпаева. — И зачем он тебе, если ты рожать не хочешь? Отдала бы кому надо...

Лариса отпустила ручку двери и повернулась к Курпаевой. И правильно говорят, что от беременности бабы становятся тупыми.

— Надька, ты вообще знаешь, что не все мысли можно вслух произносить?

— Ну а что? Я же правду говорю. Мужикам нужна самка, от которой можно получить потомство.

Лариса разозлилась — еще Курпаева будет тут сыпать перлами мудрости.

— Ага, особенно твоему нужна и самка, и потомство.

Надька посмотрела на нее влажным, грустным взглядом, и Лариса почувствовала, что переборщила.

— Извини. Я... Пойдем пообедаем? — Она приподняла пакет с хурмой.

***

— Не, мамуль, спасибо. Не буду я есть, меня аж тошнит от жары этой. — Лариса села на стул, потрепала на потной спине рубашку, впуская под нее прохладу.

— Да уж на следующей неделе дожди обещают, закончилось лето.

— Скорее бы.

Мама потянулась с заварочным чайником к горшку с традесканцией на буфете, плеснула, неловко подпрыгнув, и чайник выскользнул из ее рук, разлетелся по полу осколками и брызгами чая.

— Ах ты господи, что ж я безрукая такая...

Она опустилась беспомощно на диван, зажала руки между колен.

— Ма, ты чего? Проблемы в школе?

Мама покачала головой: «Нет, в школе все хорошо. Отец твой... Он любовницу завел».

— Какую еще любовницу? С чего ты взяла?

— Он сам рассказал. На прошлой неделе пришел, выпивший, на взводе весь, как кобель какой-то... Налил себе еще тут, в кухне, а я посуду как раз мыла, — она кивнула на раковину. — И сказал, что уходит к ней. Она, мол, добрая, понимает его, а мне только и надо, чтобы он в доме и огороде работал, как будто жизнь только в этом и заключается...

Ее подбородок задрожал, она сжала губы, и дорожки морщин вокруг них стали глубже. Лариса пересела на диван, обняла мамины плечи и поцеловала ее волосы с искорками седины. Мама заплакала, подвывая по-бабьи, вышептывая слова обиды, и Лариса сунула ей в руки полотенце, не зная, как еще реагировать на эти слезы.
Она понимала, что должна что-то сказать матери, объяснить ей, растерянной и разбитой, что делать, но у нее и самой спуталось все в голове. Беспомощность матери испугала ее, и ей сложно было тут же взять на себя роль старшей и знающей, утешить и ободрить ее, всегда учившую дочь жизни.

Мама утерла лицо полотенцем, всхлипнула, пустив дрожь по телу.

— Он уже полгода к ней ходит. Все рассказал. И как он спит с ней по пять раз за ночь, и какая она худая и красивая, а я вся жиром заплыла... Она сказала ему, что я ведьма, окрутила его. Чуть не полвека мы с ним вместе прожили, вот так я его окрутила! Сказала, что ему надо снять сглаз, собрать все его вещи по дому, которые я трогала, и сжечь их. И этот козел собрал одежду свою, побросал все в кучу на полу и говорит мне: «Иди на огород, жги». Чтоб я сожгла, а он потом на меня всех собак спустил, что я его без одежды оставила? Тоже баба эта его научила такому?

Лариса покачала головой, не веря тому, что отец, ее папа, может так слететь с катушек.

— А она, значит, ему ведьмой не кажется? Это нормально, вообще, костры из одежды разводить? Ма, может, у него белая горячка?

— П...довая у него горячка! — выплюнула мама и скривилась брезгливо. — Вот же паскуда какая, кричал мне тут, что у меня выкидыши все после тебя были, потому что я ведьма! Все эта сука ему про жизнь объяснила.

Лариса встала, торопливо налила воды из-под крана и протянула маме стакан.

— У тебя успокоительное есть какое-нибудь? Не надо так психовать, мамочка.

— Да я не помогают мне эти успокоительные. Не могу, как подумаю... Он же мне говорил, что у него командировки, а сам-то к этой б...ди шел! И со мной спал после нее, не отмоешься теперь.

Лариса поежилась. Она догадывалась, что сексуальная жизнь родителей не закончилась, но знать ее подробности ей вовсе не хотелось.

— А откуда она взялась-то, ма?

— По работе где-то там он ее встретил. Люба Сметанкина. Тьфу! До чего же мерзкая фамилия! Что ж теперь делать-то? Я ни разу на другого мужчину не посмотрела, всегда отца только твоего любила, а он мне так ножом прям в сердце... Рассказывал, в каких позах он с ней спит! Господи, как пережить такое можно, Ларочка?

— Я не знаю, мам.

Они замолчали, каждая наедине со своими вопросами об одном. Лариса знала измены — ее недолгий муж был из числа любителей секса на стороне. Но у него и без этого хватало недостатков, и она узнала о том, что он гуляет, тогда, когда их брак практически развалился естественным образом, так что особенной боли ей это не причинило, обозлило скорее. Даже и дало вескую причину закончить эту никому не нужную тягомотину. А вот как это ощущается после тридцати пяти лет брака? Когда мужчина рядом с тобой стал уже частью тебя, когда он чуть ли в не каждом твоем воспоминании и мыслях о завтра? Когда каждое решение — даже такое простое, как что приготовить на ужин — ты принимаешь с оглядкой на него? И это не любовь, не страсть, это действительно часть твоей жизни, часть тебя, как рука или нога. И что же чувствуешь, когда он приходит домой в один вечер и говорит тебе: «Делай, что хочешь, мне все равно» и при этом даже не отводит взгляда, смотрит тебе прямо в лицо чужими глазами.

Мама вздохнула, разлаживая полотенце на коленях: «Надо было уйти от него сразу как тебя родила, знала же я всегда, что он гуляет он. Он даже заразил меня как-то гадостью какой-то. А вот молчала, дура, проглатывала все, вот он и делал все, что хотел. — Она поднялась, стала собирать осколки чайника в мусорное ведро. — Ларочка, останься со мной сегодня, пожалуйста. Не могу я больше лежать тут одна и думать, что он сейчас с ней делает».

— Ты думаешь, он сейчас у нее?

— Ну, теперь я в его командировки не верю, — грустно усмехнулась она.

Лариса опустила глаза на пол. Ей не хотелось оставлять Егора одного, после маминой новости стало особенно боязно давать ему свободную ночь, мало ли на какие приключения его потянет, а бабы-то к нему липнут мухами на мед. Попадись одна такая ушлая сметанкина и тогда придется менять свою жизнь, потому что измену простить нельзя, для нее это конец отношений, даже не обсуждается. Она подняла голову и устыдилась своих колебаний, увидев мамины заплаканные, опухшие глаза.

— Да, мамуль, конечно останусь.

— Спасибо, доченька. Хоть ты меня не бросаешь.

«А ведь чуть не бросила, — подумала Лариса. — Побежала бы сейчас к мужику, который мне потом вот так же может сказать через тридцать лет, что я толстая и испортила ему всю жизнь». Сама только вероятность такого эпизода так разозлила ее, что когда в следующую минуту на ее телефоне появилась со звонком надпись «Еж», она рявкнула в него наступательно: «Чего?».

Трубка чуть помолчала, и Егор спросил осторожно: «Тебе перезвонить?».

— Нет. Прости, Еж. Я тут задумалась. Слушай, я останусь у мамы на ночь, ты не мог бы завезти Сашке зарядку для нокии? У тебя в машине лежит же она еще?

— Сегодня?

— Да. Ее поломалась, и я обещала ей дать нашу лишнюю. Завезешь?

— Попробую. У тебя все в порядке? О чем ты там задумалась?

— Да, мелочи. Я тебе позже еще позвоню, хорошо?

Она бросила телефон на стол, посмотрела на маму.

— Ма, у тебя есть какая-нибудь майка? Переодеться?

— Да, Ларочка, конечно. Ты Егору не рассказывай, пожалуйста, про позор этот, ладно? — попросила она. — Стыдно так.

Она заплакала опять, протяжно всхлипывая, передергивая плечами. Лариса обняла ее, почувствовала в ключице ее горячее дыхание. Раньше у нее так щемило сердце только при мысли о смерти родителей — с самого детства она панически боялась этого известия, а теперь даже вглядывалась в лица людей, которые уже пережили это, чтобы найти в них ответ, как можно жить, когда твоей мамы больше нет на свете. И сейчас мамина беспомощность сразила ее — она зажмурилась крепко, то ли держась за маму, то ли держа ее.

Переодеваясь, Лариса увидела рядом со шкафом картонную коробку с потрепанными книгами. Сверху лежала «Пеппи длинный чулок». Лариса присела, удивленная этой неожиданной встречей с девчонкой, которой она раньше подражала. Она вынула книгу из коробки, и под ней открылась обложка с семьей Мумми Тролей — затертая, с распушенными уголками. Потом «Мореплавание Солнышкина»... Каверин, Казис Сая, Житков, Бажов. Все старые друзья, с которыми она проводила чуть ли не все свободное от уроков время.

— Мам, тут мои детские книжки, что ли? — обернулась она.

— Да, Ларочка. Я тут перебирала все, чтоб успокоиться, и сложила их все. Может, заберешь себе? Для ребеночка?

— Мам, я не хочу рожать, ты же знаешь.

Мама присела на диван: «Зачем ты так говоришь, Ларочка? Грех это...».

Лариса села на полу, вытянула ноги. На подоконнике за белым-белым тюлем стояли вазы с хризантемами и астрами, подаренные маме учениками на Первое сентября. Они светились теплом, красивые и нежные, и такие неуместные из-за своей красоты сейчас, здесь.

Понимая, что сейчас лучше смолчать, чтобы не огорчать маму еще больше, она все же не смолчала.

— Мы же обсуждали с тобой это, мам. Мне нравится моя жизнь, и если в ней появится ребенок, она уже не будет моей. Я не хочу попадать в зависимость от этой маленькой розовой штучки, она заберет у меня все пространство. Всего три килограмма, и росту полметра, а заберет мое внимание и время на всю жизнь. Я не хочу этого. Вообще! Понимаешь?

— Да это отговорки все, Ларочка. Ты просто боишься пока, — горячо заговорила мама. — Родишь ты позже, захочешь так, что ничего не остановит. Женщины все хотят детей.

— Нет. Все люди разные, и цели у них разные. — Лариса бросила книги обратно в коробку. — А это можно отнести в школьную библиотеку.

Мама вздохнула, отвела взгляд, и Лариса опять укорила себя — зачем она этими резкими откровениями огорчает мать, не проще ли всем будет, если она смолчит или сделает вид, что согласна? Так уж ли ей надо пытаться убедить маму в том, что она другая, жить хочет по-другому?

— Мам, я есть захотела, — виновато сказала она.

Мама, как и рассчитывала Лариса, тут же встряхнулась: «Пойдем, дочурка. Сейчас я тебя покормлю, девочка моя. Баклажанчиков хочешь?».