На живот Анны давило что-то теплое и тяжелое. Она приоткрыла глаза и тут же неприязненно сморщилась, увидев по-хозяйски расположившуюся на нем кошку. Выгнувшись, Анна согнала белый комок с живота и подтолкнула потом ногой, чтобы согнать и с кровати. Лежавший рядом с неловко подогнутой рукой Миша шевельнулся и глубоко вздохнул. Анна осторожно перебралась через его широко раскинутые ноги и ступила на холодный паркет, который тотчас обиженно и громко скрипнул.

Однокомнатная квартира Миши, хотя и не была безупречно чистой, пахла очень приятно — дорогим одеколоном, кожей отличной выделки и выглаженным постельным бельем. Определенные предметы мебели явно свидетельствовали о том, что квартира была съемной, но Мише все же удалось пропитать ее тем характером, который видела в нем Анна. Это было жилище самостоятельного человека, потакающего всем своим маленьким и большим желаниям и получающего удовольствие от своего образа жизни. В комнате тут и там, на полках, подоконнике, стеллаже, стояли рамки с фотографиями улыбающегося Миши, одного или в компании, причудливые свечки с едва оплавившимся воском, деревянные и стеклянные фигурки, ухоженные цветы в красивых горшках и предметы малонужные, но делающие каждый дом жилым — копейки, пуговички, чеки, горстка идеально круглых черных и белых камешков. Анна даже подумала, что для съемной квартиры здесь слишком много безделушек — она знала по собственному опыту, что жизнь в таких однушках отучает покупать и копить вещи редкого пользования.

Тихо переместившись в кухню, которую хозяин, судя по ее внешнему виду, превратил в кабинет, Анна плеснула в стакан воды из чайника и присела на край дивана. Стол у окна был завален бумагами и журналами, среди которых стоял ноутбук и факс, громоздились стопкой диски. Бумаги были разложены, явно по определенной системе, и на диване. Рабочая атмосфера нарушалась грязной посудой в раковине— по большей части стаканами и чашками, и шлангом пылесоса, выглядывавшим из-за облепленного сувенирными магнитами холодильника, как хвост недружелюбного зверя.
Анна допила воду и только собралась ополоснуть стакан, как из комнаты донесся хриплый голос: «Принеси мне попить, пожалуйста!».

— Воды?

— Там сок должен быть в холодильнике! Яблочный!

Протянув холодный, запотевший стакан Мише, по-барски откинувшемуся на приплюснутые к стене подушки, Анна села в кресло напротив дивана и попыталась натянуть на бедра белую майку плотного хлопка, выданную ей Мишей вчера перед сном.

— Ань, расскажи мне, что вчера было...

— А ты разве не помнишь?

Миша покачал головой и сморщился как от боли.

— У меня после четвертого напитка случился blackout. Бьянка, я больше, чем уверен, что у тебя там есть еда! — одернул он потянувшуюся к его лицу кошку. — Иди, иди уже отсюда.

Оскорбленная кошка отвернулась и принялась вылизываться.

Анна никогда не любила такие утренние разговоры, которые называла игрой «что вчера было?», потому что не любила ни вспоминать пьяные победы над сознанием, ни напоминать о них другим. На следующее после алкоголя утро ее скорее терзал стыд или сожаление из-за чрезмерной своей откровенности, иногда вкупе с головной болью и жаждой, и от этого мысли о вчерашнем, каким бы веселым оно ни было, хотелось загнать как можно глубже. Однако с другими в эту игру Анна все же играла, понимая, что человеку важно помнить все.

— Ничего страшного, Миша, не произошло, — произнесла она, усаживаясь глубже в кресло. — Вот же ты у себя дома, без явных повреждений, спишь на своем диване. — Она помолчала. — Я, кстати, сейчас в такой же квартире живу, и у меня там же диван стоит.

— Да, пол-Москвы в таких квартирах живет, и у всех диван стоит здесь. Где ж его еще ставить? А я вчера ни к кому не приставал?

— Нет. Но ты прятал стаканы, — усмехнулась Анна.

Миша повернулся к ней и приподнялся на локте.

— Куда?

— Ну, передвигал их туда-сюда, чтобы люди у барной стойки... Вернее, стойной барки, как ты вчера говорил, их потом найти не могли. Поставит кто стакан на стойку... На барку... Отвернется, а ты раз — и передвинул, или поменял на другой.

— А зачем я это делал, я не объяснил?

— Нет, Миш. Даже не пытался. А четыре стакана ты принес домой. Они там, в коридоре, стоят.

— Полные? — испуганно уточнил он.
Анна рассмеялась.

— Да, и с владельцами. Так что у тебя там толпа. Слушай, можно я в душ схожу?

— Конечно! — воскликнул Миша, откидывая одеяло. — Я пока кофе сделаю. Будешь? Подожди-подожди, я тебе полотенце дам...

В ванной Анна с женским интересом осмотрела баночки, флаконы и тюбики, тесно лепившиеся друг к другу на каждой поверхности, даже и на покатом сливном бачке. Большая часть баночек была ей знакома, она и сама пользовалась такими, но другие, мужской линии, она рассмотрела поближе — матирующий гель для Т-зоны, маскирующий карандаш, скраб для тела... Шкафчик над раковиной Анна открывать не стала, не без труда подавив жгучее любопытство, и встала под горячий душ, которому, к сожалению, не хватало напора.

Когда она, чистая, но не взбодрившаяся, вернулась в комнату, Миша исполнял в ее центре, припрыгивая в белых боксерах, песенку дочери из «8 женщин»:

Papa papa papa t'es plus dans l'coup papa
Papa papa papa t'es plus dans l'coup papa

Получалось очень похоже.

— Ты говоришь по-французски? — спросила Анна, остановившись в дверях.

— В данный момент пою, — шумно выдохнул Миша и, театрально поклонившись, кивнул в сторону телевизора. — Тебе кто больше нравится?

— Не знаю. Горничная, наверное.

— Эммануэль Беар? Не-е-т... Она же такая ненастоящая здесь. Вот Юпер... Юпер хороша...

— Мне у Беар веснушки нравятся. И грудь.

— Да они же нарисованные! — Он ухмыльнулся и добавил: — Я про веснушки. Ты есть не хочешь?

— Нет, не особо.

— А я после алкоголя всегда жру, как безумный. Пошли на кухню, посмотрим, что там есть, — предложил Миша и, приплясывая, прошел мимо Анны, заглянул мимоходом в зеркало в коридоре. — Господи, на кого я похож!

На кухне он сразу захлопал, застучал дверцами и ящиками, приговаривая: «Так, это есть нельзя... Это fattening. На фига вообще купил... Тут срок годности закончился... Надо бы почистить холодильник... Ань, чего стоишь? Чайник ставь!».

Анна, с интересом наблюдавшая за суетой, вздрогнула и подошла к чайнику.

— Так, я нашел мюсли, авокадо и брынзу. Здоровый завтрак, а?

— Угу, самое время вспомнить о здоровье, — прокомментировала Анна. — А мюсли ты с чем ешь?

— Обычно с йогуртом, могу туда еще бананов каких-нибудь, яблок, покрошить. А ты?

— Я тоже с йогуртом, только со сладким. А вообще на завтрак люблю яйца в любом виде и фрукты.

— Ну, в яйцах много холестерина! — возразил Миша.

Анна отмахнулась.

— Брось, буду я в двадцать восемь про холестерин еще думать... И потом, знаешь, после всех этих напитков, сигарет думать о вреде яиц...

— Я курил вчера? — повернулся к ней в притворном испуге Миша.

— Курил. Ты встретил каких-то знакомых и стрелял у них сигареты.

— Господи! И разговаривал на «ла»?

— Как это?

— РазговариваЛА.

Анна засмеялась, глядя на его растерянное лицо: «А что, это так ужасно?».

— Да нет, — рассмеялся и он. — Не знаю, чего я тут трагедию ломаю. Или это комедии ломают?

Тут пронзительно и громко зазвонил мобильный, и Миша бросился к шкафу в коридоре, вытирая на ходу руки полотенцем.

— Алло! — бодро воскликнул он. — Ой, Машка, привет! Ты в Москве, что ли?

Анна налила себе чая и отошла к окну, стараясь не слушать голос, удалившийся в комнату. Небо за стеклом набухло готовым уже высыпаться на город снегом, затемнило улицы и дома, и, глядя в него, Анна подумала, что ей придется все же купить пальто и обувь потеплее нынешних — вряд ли она покинет все холодеющую Москву в ближайшее время.
Скоро Миша вернулся в кухню и радостно объявил:

— Представляешь, Машка вернулась из Парижа!

— Нет, — покачала головой Анна.

— Сегодня с ней ужинаю. Присоединишься?

— Не знаю... Мне домой, наверное, надо...

— Зачем? Сегодня все равно суббота! И потом, что ты собираешься делать дома? Страдать?

Анна опустилась на стул, повернулась, чтобы поставить чашку на стол, но, не решившись отодвинуть бумаги в сторону, плотно обхватила ее ладонями. Возвращаться в квартиру, которую она даже и не считала домом, ей совсем не хотелось, но еще меньше ей хотелось открыть Мише свое одиночество, жадное желание общения — она боялась, что он может увидеть его как навязчивость.

Миша подошел к ней и, к ее неожиданности, положил руки на ее плечи.

— Послушай, — сказал он, серьезно глядя в ее глаза. — Ты хотела бы, чтобы муж к тебе вернулся? Если бы он приполз к тебе в раскаянии, ты приняла бы его?

Анна куснула губу, потом провела по ней пальцем.

— Я думаю, что больше никогда не смогу спать с ним. Он кажется мне грязным после другой женщины. Вызывает брезгливость.

— Ну и все! Живи теперь, как тебе хочется! Сегодня я тебе предлагаю прошвырнуться по магазинам, а потом поужинать с Машкой. Хочешь?

— Да. Только... Мне бы переодеться.

— Я тебе что-нибудь дам, — беспечно отмахнулся Миша.

И тут Анна впервые за последние недели почувствовала легкость, словно вынырнула из мутной воды. Общение с этим живым, быстрым на ответ и острым на язык мужчиной ничем не напоминало вымученные встречи с бывшими коллегами и сокурсниками, которые она инициировала, спасаясь от тягостных мыслей. Ее удивляла и даже смешила открывшаяся ей Мишина жеманность, мало напоминавшая женское кокетство, с которого она была скалькирована, но при всей этой жеманности от него исходила спокойная уверенность вовсе неженского происхождения. В нем словно жили два разнополых человека, сочетая противоположности и наделяя его особым знанием, неведомым другим.

После завтрака перед телевизором Миша открыл шкаф и, предложив заняться подбором «вечернего ансамбля», тут же вытащил из аккуратной стопки черную майку с ярко-золотым профилем юноши на груди.

— Это твое? — подозрительно спросила Анна.

Миша поджал губы.

— Нет, это Донны Каран. Не спрашивай меня, зачем я это купил. Надевал один раз, был осмеян.

— Да, маечка такая...

— Слишком пидовская. Будем называть вещи своими именами. Хочешь?

— Н-нет, Миш. Это... это не мой стиль.

— Господи, что мне с ней делать? — обратился Миша к потолку, протянув к нему же майку. — Даже дома такое не наденешь, вдруг зайдет кто, а я тут, как кукла расписная.

— Подбросить врагу? — предложила Анна, и они одновременно рассмеялись. Миша несколько натянуто.