Егор прикрыл пледом уютно посапывающую Ларису и выбрался из палатки. Отер лицо и широко потянулся, осматриваясь. С их пригорка хорошо был виден лагерь, сейчас усеянный следами вчерашнего, и каждодневного, впрочем, разгула, среди которых преобладали бутылки всех калибров. Егор повернулся к заросшему камышами лиману — он поблескивал сквозь утренний молочный пар у самого моря. На его берегу клевал носом одинокий рыбак. Вероятно, из отдыхающих: местным вряд ли пришло бы в голову добывать себе пропитание из воды, переполненной привозным городским мусором.

Он побрел по извивающейся на пологом склоне тропинке к морю, щекоча ладонь лиловыми цветками расторопши, срывая сухие головки травных стеблей. Вокруг него трепыхались бабочки, и также в голове его вертелись обрывки запутанного сюжетного сна, он отмахивался от них, пытаясь примерить главную идею — картины, написанные одной только белой краской — к реальности. Утрами, когда сонное тело еще не заявляло в полный голос о своих потребностях, ему всегда хорошо думалось и хорошо придумывалось.

По пляжу носился пацаненок лет пяти, подзадориваемый смехом темноволосой, полной женщины. Он держал над головой волейбольный мяч, подбрасывал его через каждые несколько припрыжек и взлетал вслед за ним, ловил его тонкими руками. Завидев Егора, мальчишка побежал ему навстречу и без предупреждения выпулил мяч ему в грудь. Егор успел в последний момент неловко, вбок и слабо, отбить мяч, но мальчишка все же подхватил его.

— А вот так сможешь? — Он подбросил мяч, вспрыгнул, да неудачно: и по мячу не попал, и сам поскользнулся на камне, завалился на спину.

— Егор! — закричала женщина и дернулась в их сторону.

— Давай руку, тезка, — Егор рывком поднял пацана на ноги. — Нормально?

— Ага. А у тебя какая фамилия?

— Кобзарь.

Мальчишка помотал головой: «А-а-а! Другая. У меня Игнатенко. А отчество?».

К ним приблизилась женщина и сразу одернула мальчишку: «Сынок, что ты пристаешь к незнакомым людям?».

— Да все в порядке, — успокоил ее Егор и подмигнул тезке. — Мы уже познакомились.

Женщина натянуто улыбнулась, обхватила загорелые, шелушащиеся от солнца плечи сына и повела его к пирсу.

Егор медленно двинулся следом за ними, дошел до изъеденного морским ветром, но еще крепкого бревна. Огладил его рукой, чувствуя выпуклости там, где когда-то были ветви, сел и прищурился на волны, лениво вылизывающие гальку. Он стал возвращаться мыслями к идее белых картин, но тут кусты за его спиной зашуршали, закашляли хриплым мужицким кашлем. В следующую секунду рядом с ним на бревно плюхнулся помятый мужичок с исцарапанной до мутности пластиковой бутылкой в руках, на дне которой плескалась прозрачная жидкость.

— Не помешаю? — осведомился мужик и сразу потянул Егору руку. — Михаил.

Егор пожал ее, шершавую, достал из заднего кармана мятую пачку сигарет и предложил мужику покурить.

— О, спасибо, командир. Я как раз шел мальборо себе купить там. — Он махнул рукой в сторону моря. Прикурил Егоровой зажигалкой и тут же услужливо протянул ему бутылку. — Спирт будешь? Чистый!

Егор помотал головой, и мужик — которому при ближайшем рассмотрении лет оказалось не больше, чем Егору — запрокинул голову, задвигал кадыком, шумно глотая. Занюхал, сунув нос в локоть, и кивнул на рыболовецкое судно рядом с утесом.

— Видишь вон, корабль? Я их пасу. У них там наркота и контрабанда. Я ж полковник ФСБ, понимаешь? Работаю вот. Под прикрытием, короче.

Егор понимающе покачал головой, оценив закрученность легенды этого аборигена, кормившегося и поившегося в сезон на окрестных базах отдыха.

— Отделение-то ростовское? Или краснодарское? — спросил Егор.

— Че? А. Не, — полковник затянулся, сплющив зубами фильтр, — местный я, абрау-дюрсинский.

Легенда рушилась на глазах — в поселке Абрау-Дюрсо было не больше полутора тысяч жителей, какое уж там ФСБ. Мужик допил спирт и помотал головой.

— А я сам-то только мальборо курю... Как после зоны вернулся, так его и курю. Как в Монте-Карло...

— Понятно, да. Ну, давай, полковник. — Егор встал. — Удачи тебе.

Мужик расплылся в улыбке, показывая по-стариковски щербатый рот.

— Ты, если че, Миху спроси. Меня тут все знают.

Егор отдал ему остаток сигарет и пошел в лесок за лиманом — идти в туалет через весь лагерь ему было лень. Он вошел под тень деревьев, подталкивая лениво ногой камешки, кусочки деревьев, отшлифованные морем и похожие на обмылки. Под сдвинутой с пути толстой рогатиной он увидел овальную ржавую бляшку, подтолкнул ногой и ее. Прошел кизиловое деревце с тугими алыми ягодками, разгрыз одну и тут же выплюнул вязкую кислоту, поморщился. Он потянул вниз молнию на шортах, но замер. Ему вдруг захотелось вернуться, рассмотреть бляшку.

Он присел, взял ее в руки и потер пальцами. На овале размером со спичечный коробок, по середине которого проходила пунктирная линия, как обозначение места отреза на бумаге, показались выдавленные буквы и цифры. Один краешек пластинки был надломан. Егор повел ладонью вверх-вниз, словно определяя вес пластинки, и пригляделся к надписям. Они оказались одинаковыми на обеих половинках: 2./Jnf. Ers.Btl.20. Другие цифры под этой строкой он разглядеть не смог — то ли тройка, то ли восьмерка, четверка или единица? Он почувствовал себя пацаном, такого же возраста, как тот, которого он только что повстречал на пляже — когда он был таким, ему казалось драгоценностью любая железка, деревяшка, мелочь, найденная на улице. Тогда перед ним расстилался целый мир сокровищ, видимых и понятных только детям.

С пляжа ветер принес хохот и крики, и Егор поспешно опустил бляшку в нагрудный карман рубашки, ступил к дереву, расстегивая шорты.

Когда он вернулся к палаткам, между ними уже был разведен огонь, над ним на рогатинах покачивался закопченный алюминиевый чайник. У костра сидел на корточках нахохленный воробьем Яша и похмельно щурился в пламя, потирая заросший щетиной подбородок.

— Шо, Тарас Шевченко, утренний моцион? Вирши складаешь? — хрипло спросил он, подняв на Егора заспанные глаза.

Егор наклонился разложить армейскую табуретку с брезентовой седушкой, и из его кармана выскользнула на землю пластинка. Яша потянулся, подобрал ее.

— Что это у тебя такое?

Егор сел ближе к костру, подтолкнул в него дымно тлеющую корягу.

— Не знаю, нашел возле лимана только что. Все спят еще, что ли?

— Ага. — Яша плюхнулся задом на землю, потер, морщась, колено. — Слушай, Длинный... Это жетон фрицевский.

— А ты откуда знаешь?

— Я видел такие. Пацаны находили в станице... С немецкими касками и фляжками выкапывали.

— Да ладно! Что он, так пролежал тебе у всех под ногами больше шестидесяти лет?

— Я тебе говорю, Длинный! — Яша выпучил глаза, как делал всегда, когда был уверен в своей правоте. — Может, его кто-нибудь раньше откопал и выбросил, не разобравшись!

— А ну, дай. — Егор забрал у него жетон. Посмотрел на него новым взглядом. — И что с ним теперь делать?

— Загнать можно. Надо поузнавать, сколько за них сейчас дают. Я б у себя мертвячину эту все равно не хранил.

Егору вдруг стало жалко расставаться с находкой.

— А чего сразу мертвячину? Может, он его просто потерял, фриц этот.

— Ага, — фыркнул Яша. — Они тут просто батальоном гуляли, и он его просто потерял.

Из палатки высунулась взлохмаченная голова Ларисы: «Кто тут уже что потерял, алкаши?».

Егор тут же сунул жетон в карман. Яша раскинул руки: «О, Лорчик, вылазь. У тебя кофе такое вкусное получается».

— Кофе мужского рода, — строго ответила Лариса и вылезла из палатки, собирая волосы в хвост.

— Та какая разница, лишь бы вкусно.

— Вот же кубаноиды.

— Так мы-то филфаков не кончали!

Егор обхватил Ларисины ноги, качнувшись к ним на табуретке, огладил ее попу: «Как спалось?».

— Ужас. Спина всю ночь пыталась принять форму камней и ям. — Она глянула на объедки и пластиковые стаканчики на столе, передернула плечами. — Какой бардак. Мы во сколько мы поедем?

— Не знаю. После обеда, наверное. Сейчас народ проснется, обсудим. Хочешь домой уже?

— Да! Пока я окончательно не превратилась в немытое и нечесаное животное.

Девочки стали жаловаться на отсутствие удобств на следующий же после приезда день. Они бережливо рвали напополам влажные салфетки для снятия макияжа, поняв, насколько дефицитны они в этих условиях, и прикидывали в разговорах, сколько им придется потратить в салонах, чтобы привести себя в порядок после этого «экстрима». Мужики же вели себя по-первобытному, наслаждаясь легитимной возможностью игнорировать бритье и мытье, лазали по горам, изучали лес, ныряли с полуразобранного пирса, и все это под водку да коньяк — отрывались, пили так, как никто из них не позволял себе пить в городе. Жаловались мужики только на раны, полученные в пьяных приключениях, и дороговизну в кафе лагеря. Но кто бы что ни говорил, Егор знал, что очень скоро после возвращения на пыльные и душные улицы города, к работе, все они станут вспоминать эти три дня, как лучший отдых, и стремиться обратно, к морю.

Да, некоторые из нынешней компании выезжали периодически на заграничные курорты — в Турцию там, или Болгарию, но потом говорили, что: «чистенько у них, конечно, сервис, и все такое, но у нас интереснее. Помните, как мы в Мезмай ездили? Как Ленка заблудилась в овраге?». И пускались тогда в воспоминания, перемежаемые хохотом и подтруниваниями. Припоминали заодно и встреченных в этих развеселых поездках москвичей или северян, и жалели их искренне, не понимая, как можно жить в тех стылых землях, без гор и моря, без обжигающего и выматывающего, но такого нужного солнца.

Яша протянул Егору банку пива.

— На, Длинный, освежись.

— Да куда, нам ехать же! Бабок для ментов уже не осталось.