Немцы пришли в Тихий пятнадцатого августа под вечер, когда вернулись коровы с выпаса, и когда они жадно припали к воде в ведрах, что поставили перед ними хозяйки.
Сначала послышалось мерное стрекотание, как трактор, только чаще и мельче, потом над дальними виноградниками поднялась пыль, и бабы стали у плетней вглядываться, тревожно прикрывая рты уголками косынок, прижимая руки к груди. Догадывались уже, кто идет.
Два дня назад откатились красноармейцы: прошли по хутору густо, собрали еду по дворам, смыли серый пот у колодцев и дальше-дальше, не останавливаясь. Бабы хватали их за руки: «Куда же вы? Что ж бежите? Мы-то как? Мы?». «Бегите и вы, бабоньки, прячьтесь, — говорили бойцы. — За спиной уже фрицы». А куда бежать? И бросишь разве хату, скотину?
Лариса оторвалась от макета и стала разглядывать Надьку, грустно покусывавшую печенье, крошки которого сыпались на клавиатуру. Надька сегодня явно страдала от недостатка внимания и пыталась привлечь его внешностью — на ней был позвякивающий при малейшем движении браслет из трех колец, длинные висячие серьги и бусы с бусинами размером в ягоду крыжовника. И макияж, конечно, под стать.
На мужчин ее ухищрения, кажется, не действовали, но вот женщины во всем офисе Курпаеву сразу замечали, и бросали взгляды, одновременно сочувственные и ядовитые, — слухи о ее безмужней беременности и провале операции по удержанию мужика с помощью ребенка разлетелись по офису, как пух одуванчика под сильным ветром.
— Курпаева, хватит жрать, — ругнула ее Лариса. — Для тебя скоро двойную дверь надо будет делать.
Егор прикрыл пледом уютно посапывающую Ларису и выбрался из палатки. Отер лицо и широко потянулся, осматриваясь. С их пригорка хорошо был виден лагерь, сейчас усеянный следами вчерашнего, и каждодневного, впрочем, разгула, среди которых преобладали бутылки всех калибров. Егор повернулся к заросшему камышами лиману — он поблескивал сквозь утренний молочный пар у самого моря. На его берегу клевал носом одинокий рыбак. Вероятно, из отдыхающих: местным вряд ли пришло бы в голову добывать себе пропитание из воды, переполненной привозным городским мусором.
Он побрел по извивающейся на пологом склоне тропинке к морю, щекоча ладонь лиловыми цветками расторопши, срывая сухие головки травных стеблей. Вокруг него трепыхались бабочки, и также в голове его вертелись обрывки запутанного сюжетного сна, он отмахивался от них, пытаясь примерить главную идею — картины, написанные одной только белой краской — к реальности. Утрами, когда сонное тело еще не заявляло в полный голос о своих потребностях, ему всегда хорошо думалось и хорошо придумывалось.
Последние комментарии: